Митрополит Антоний Сурожский: О верности Церкви, и разнице между нашим представлением о людях и истинным положением вещей

Раздел: О главном

Вот у меня спрашивают, почему я принадлежу Патриаршей Церкви, и почему я ее выбрал, когда мне было еще 17 лет, в 1931-м году? По двум причинам...

Во-первых, потому что меня научили, что от Церкви можно отойти только, если она проповедует ересь. Русская Церковь ереси не проповедовала никогда, а второе — это то, что, когда Церковь, которой ты принадлежишь, находится в плену, когда она в положении мученичества, когда она в гонениях, то тогда-то надо ей принадлежать, если можно, то быть ее свободным голосом, а если у тебя нет голоса, по возрасту, по обстоятельствам, или, если ты не знаешь достаточно — быть верным ей.

Если нужно, чтоб тебя порочили за нее, хотя бы в малом соучаствовать в ее видимом позоре. И не я один это выбрал, а люди, вполне зрелые.

Бердяев был нашим прихожанином, Семен Людвигович Франк, и множество других людей, причем людей самых различных политических направлений. Были люди, как Бердяев, который был бывший революционер, который исцелился, когда революция пришла, от своей болезни, и были люди, которые были убежденные монархисты, и мы все были одно. Одно с Русской Церковью, которую мы не судили, о которой мы молились, над которой мы плакали и перед которой мы благоговели, потому что то, что там происходило, превосходило все, что мы сами могли пережить, и мы не могли приписать слабости тем людям, которые находились между молотом и наковальней.

Между молотом и наковальней

В частности, мы относились (даже самые правые из нашим прихожан, или другие, которые были монархистами), относились с глубочайшим почтением к местоблюстителю Митрополиту Сергию (Старгородскому). Мы его не судили в том смысле, что мы не знали, что он должен был бы делать или не должен был бы. Мы только знали, что в момент, когда Церковь находится между молотом и наковальней, когда вся тяжесть Церкви на нем лежит, он не поколебался встать на этом месте. Мы его судили не по тем, скажем, компромиссам, которые в то время приходилось делать, а мы его судили по-другому.

Он написал несколько акафистов Серафиму Саровскому, Божией Матери. Мы его судили по этому, по акафистам, причем эти акафисты он писал, когда он был в тюрьме. И мы видели, что вот, человек сидит в тюрьме, а всей душой он в Тайне общения с Богом, и мы никогда бы его не смогли осудить. Что его осуждают сейчас, и сейчас, кажется, меньше, осуждает то поколение, которое никогда не проходило через то, что ему пришлось пережить. И осуждают его сейчас даже меньше, чем раньше осуждали, потому что, отойдя немножко на расстояние от собственных страхов и переживаний, начали больше вдумываться.

И то, что, например, на Западе его порочили за некоторые его высказывания, меня всегда возмущает, потому что до сих пор перевирают его послания, до сих пор говорят, что он написал: «Радости и горести нашего правительства – наши радости и горести», — неправда, он этого не писал! Я это послание читал не раз и он говорит в нем: «Радости нашей Родины — наши радости, горести нашей Родины — наши горести», – это совершенно нечто иное, потому что он говорил о народе русском, а не о захватчиках власти. Это очень, мне кажется, важно.

И другое то, что очень легко говорят о сергианстве, что, дескать, сергианство — это его школа. Нельзя этого делать, нельзя это делать потому, что тот факт, что некоторые люди, будь то миряне, будь то священники, будь то епископы, поступали нехорошо, шли на компромиссы, которые, может быть, не надо было принимать, не знать, что это под его руководством, это в его эпоху – это совершенно другое дело, но когда думаешь о том, что делала зарубежная Церковь в это время, о том, как Митрополит Анастасий в 1943-м году, кажется, писал послание Гитлеру, благодаря его за заботу о Церкви, также были высказывания о том, что он «Богоданный вождь для спасения России».

Когда думаешь о том, что служились молебны на западе о победе немцев над Россией, как можно после этого осудить тех русских иерархов и людей, которые полностью поддержали тогда Россию, свою Родину? Поэтому я отношусь к нему с глубочайшим почтением, больше, чем с почтением — с благоговением!

Я знаю здесь человека глубокой духовной жизни, который мне говорил о том, что в течение больше года, когда у нас были особенные трудности здесь, за каждой литургией он видел, как в глубине алтаря стоят Патриарх Тихон и Патриарх Сергий и молятся о нас. Я верю в это, потому что у меня нет оснований не верить в то, что этот человек говорит.

“Он служил, как будто он один перед Богом на всем свете!”

И из этой эпохи я видел нескольких людей. Я начал ездить в Россию в 60-х годах, и видел людей, которые еще знали раннее время, и, между прочим, я раз встретился в конце 50-х годов с Митрополитом Крутицким и Коломенским Николаем. Его за границей порочили как только могли, порочили как агента КГБ, порочили как предателя Церкви. Он приехал в Голландию для каких-то переговоров, он должен был быть в Гааге, и потом встречать людей.

Я тогда был только недавно поставлен епископом, я решил с ним познакомиться, я поехал, и у меня осталось несколько таких ярких впечатлений. Первое впечатление о Богослужении. Это было что-то неописуемое. Гаагская церковь очень небольшая, в ней тесно. Собралось в этой церкви народа сколько она только могла вмещать, но такой пестроты народ, были свои прихожане, которых не так много было, были любопытные — католики, протестанты, люди разных направлений — и были люди, которые пришли для того, чтобы следить за тем, что он скажет, чтоб его потом опорочить.

Алтарь был малюсенький, он стоял на середине, владыка Николай (Еремин), наш епископ во Франции, – по одну сторону, я – по другую сторону, несколько священников, не было вообще места, куда двинуться. Атмосфера в церкви была словно бурное море. Не физически, физически люди стояли смирно, но было такое ощущение, что все эти различные чувства — чувство любопытства, благоговения, ненависти, надежды, что его можно уловить на слове — все это бурлило там! Он стоял, служил, как будто он один перед Богом на всем свете!

И после этого, после Богослужения, я был поражен тем, как он не дрогнул под давлением этих настроений, которые как волны напирали на алтарь. После того, как я вышел, одна голландка православная мне сказала: «Что это за человек? Я думала, что я нахожусь на Голгофе!», – я говорю: «Что Вы этим хотите сказать?», – «А знаете, на Голгофе был крест, на котором умирал Христос, у него в подножье Его Матерь и Его ученик, поодаль несколько женщин, оставшихся верными, ученики все разбежались, а вокруг – бушующая толпа, из которой одни над Ним насмехались, другие надеялись на Его скорую смерть, третьи надеялись, что Он сойдет со креста, докажет, что Он победитель, и что тогда можно к Нему присоединиться без риска, а другие думали, как бы Он только не сошел со креста, потому что если Он сойдет со креста, то надо стать Его учениками и, значит, надо принять это страшное Евангелие крестной любви, той любви, которая требует, чтобы ты отдал всю свою жизнь за другого».

«И когда я стояла в этом храме», – она мне говорит, – «Я чувствовала, что я стою в этой толпе, и что Николай Крутицкий стоит там как распятый Христос!» Это реакция обыкновенного человека, верующей голландки, но не молодой женщины, которая увлеклась какими-то чувствами, а зрелой, крепкой, верующей женщины.

И Сталин спросил: «А что же стало с Вашим духовенством? Почему его нет?»

После этого были встречи, он должен был уехать в Роттердам, и он меня попросил с собой поехать переводчиком, благо я могу переводить с разных языков. И я в течение нескольких часов для него переводил разговоры с разными людьми, представителями Церкви и простыми мирянами. И когда это все кончилось, он встал и говорит: «Ну, владыка, спасибо, до свидания!», – я ему сказал: «Нет, владыка, я приехал из Англии не для того, чтобы Вам служить переводчиком».

«А для чего же Вы приехали?», – я говорю: «Я приехал потому, что все, что я о Вас знаю понаслышке или по писаниям, не заставляет Вас уважать, и я хочу о Вас создать для себя мнение, раз и навсегда!». И он тогда на меня посмотрел и сказал: «Хорошо! Тогда сядем и будем разговаривать!». И он мне тогда говорил о том, чем была жизнь в России под гонениями и чем была его жизнь.

Он мне рассказывал о том, как Сталин вызвал местоблюстителя Сергия, будущего Патриарха Алексия I и его на встречу, когда он захотел урегулировать, как он говорил, отношения с Церковью. И тут, я скажу, случился почти что анекдот, потому что Сталин обратился к иерархам нашим с вопросом: «Какие сейчас главные нужды Церкви?» Местоблюститель ответил: «У нас не хватает духовенства». Сталин на это ему ответил: «А что же стало с Вашим духовенством? Почему его нет?». И он мне рассказывал, что они обомлели, а владыка Сергий улыбнулся и сказал: «Знаете, Иосиф Виссарионович, как бывает, выбираете молодого человека, который подает большие надежды, стараетесь его обучить в семинарии, а он взял да стал главой государства!».

Это замечательно говорит о человеке, который так спокойно мог об этом сказать. А что касается до владыки Николая Крутицкого, он мне говорил, что Патриарх Сергий к нему обратился с просьбой — быть тем человеком, который будет связью между Сталиным и Церковью, но он отказался, сказал, что не может этого сделать, а Сергий ему ответил, что никто другой этого сделать не сможет. Владыка Николай мне говорил, что он три дня перед иконой на коленях стоял и кричал перед Богом о помиловании, и после этих трех дней он перекрестился, встал и взял на себя этот крест. И вот каким мне представляется Николай Крутицкий.

Он мне говорил, что с тех пор, как он взял на себя этот крест, все перестали в него верить. Коммунисты, конечно, его не воспринимали, он был враг, член Церкви, а верующие перестали ему доверять. И он говорит, что 30 лет, нет, больше, с 30-летнего возраста до смерти никто не переступил его порога. Он из конторы своей возвращался и был один. А это разве не подвиг? Это разве не крестоношение? Это разве не мученичество? Иногда легче, чтобы в тюрьму посадили, чем быть в тюрьме, да на свободе!

Я рассказывал Вам уже о другом человеке, который мне говорил: «Как дивен, добр был ко мне Господь, он меня, молодого священника, неопытного, выбрал с тем, чтоб я служил тем людям, которым я больше всего был нужен!», – на пять лет посадил в тюрьму и на 26 лет (или на 23 года, я сейчас не помню) в концентрационный лагерь! Это действительно чувствуешь, что это люди, которые могут вместе с апостолом Павлом сказать : “Верующему все содействует ко Спасению”.

И поэтому я понимаю, хотя я не испытал этого не себе, что Патриарх Сергий мог сказать, что: «Да, я принимаю факт! Факт, что на нашей Родине советско-безбожное-богоборческая-гонительная власть, я принимаю этот факт, но это не может нас отлучить от любви Христовой! Ничто не можешь нас отлучить от любви Христовой!». Это, опять-таки, слова апостола Павла, который знал, что такое мученичество и крестоношение: «Я язвы Господа моего на теле моем ношу».

И вот почему я так отношусь к Патриарху Сергию. Мне могут сказать: «Ты там не был!», – я на это отвечу: «А кто из Вас там был?». И вот когда мне говорят о том, что существует послание советских епископов, где они осуждают линию Патриарха Сергия, я скажу, что: «Да, они это написали, а когда их освободили, то из 13 или 17 человек, я уже не помню, только один не присоединился к митрополиту Сергию! Все вернулись на служение в Церкви под его руководством!». Это тоже забывают сказать, говорят только о послании.

Православие и Мир