Дмитрий Булычев: Мои ответы на «сложные вопросы» о царевиче Димитрии Уличском

Раздел: О главном

Несмотря на то, что с момента гибели царевича Димитрия Иоанновича и его прославления Церковью в лике святых прошло уже несколько веков, споры вокруг этого маленького мальчика из рода Рюриковичей не утихают до сих пор. Данная статья, не претендуя на звание истины в последней инстанции, представляет собой попытку всё же разобраться в некоторых наиболее непростых вопросах, касающихся его жизни, смерти и канонизации, сделав это на доступном историческом материале и подтверждённых современностью фактах...

1. А было ли вообще убийство царевича Димитрия? Ведь в «Следственном деле», составленном ещё при расследовании его смерти в 1591 году, был сделан однозначный вывод: ребёнок самостоятельно нанёс себе смертельные раны в приступе «падучей» (эпилепсии), заставшей его во время игры в «ножички» («свайки»).

Версия о самоубийстве царевича Димитрия, предложенная в «Следственном деле», действительно получила широкое распространение, однако при более подробном изучении она показывает свою несостоятельность. Так, ещё в XIX веке архиепископ Филарет (Гумилевский) отмечал, что «в падучей болезни невозможны произвольные движения рукою, чтобы заколоть себя; если же царевич упал прямо […] на нож, гортань его была бы проколота, а не перерезана, как видят это теперь».

Опровергает версию самоубийства и «Разбор следственного дела об убиении Димитрия царевича», выполненный в 1907 году блестящим ученым-архивистом Иваном Степановичем Беляевым. К слову, современные выводы медиков также подтверждают тот факт, что человек теряет сознание ещё в самом начале эпилептического припадка, а потому удержать в руках какие-либо предметы, а уж тем более нанести себе ими смертельные раны, он совершенно не в состоянии.

Кроме того, нападение, закончившееся убийством царевича, было далеко не первым покушением на его жизнь! К примеру, англичанин Джайлс Флетчер, которого трудно заподозрить в предвзятости, в своей книге о путешествии в Россию, сообщал, что «младший брат царя, дитя лет шести или семи […] содержится в отдаленном месте от Москвы, под надзором матери и родственников из дома Нагих, но […] жизнь его находится в опасности от покушений тех, которые простирают свои виды на обладание престолом в случае бездетной смерти царя. Кормилица, отведавшая прежде него какого-то кушанья (как я слышал), умерла скоропостижно». Свидетельства о множественных попытках отравления царевича содержатся и в «Новом летописце»: «Борис посла на Углич, чтобы сего праведного окормити зелием. Ему же праведному царевичу Димитрию даваху смертоносное зелие овогда в естве, овогда в питие, Бог же храняй праведника, не хотя втайне ево праведную душу вести приятии, а хотя ево праведную душу и неповинную кровь объявити всему миру» (ПСРЛ, т.XIV, с. 40).

Необходимо отметить и массу существенных нестыковок в самом «Следственном деле» о смерти царевича:

  • в нём так и не нашли отражения голоса угличан, уверявших, что царевич был именно убит;
  • никто не спросил «где девался этот нож, на который напоролся царевич?», хотя этот вопрос должен был быть ключевым;
  • дело, доставленное Феодору Иоанновичу, и сохранённое для истории, явно прошло «цензуру» – нумерация страниц показывает отсутствие определённой их части, и т.д.

В целом, в «Следственном деле», по словам святителя Филарета (Гумилевского), «старались не о том, чтобы открыть правду, а о том только, чтобы выставить царевича больным». Да и в любом случае, оно «вообще никак не может иметь значение достоверного источника, поскольку производивший следствие князь Василий Иванович Шуйский, ставший впоследствии царем Василием IV, дважды отрекался от тех выводов, которые сделало следствие под его руководством, и дважды обличал самого себя в неправильном производстве этого следствия. Первый раз он признал самозванца настоящим Дмитрием, тем самым перечеркнув даже сам факт смерти царевича. В другой раз, уже низвергнув и погубив названого Дмитрия, он заявлял, что настоящий Дмитрий был убит по повелению Бориса Годунова, а не убил сам себя в припадке падучей, как гласили выводы следственного дела» (см.: Николай Непомнящий, Андрей Низовский, «Сто великих тайн»).

К слову, сам факт наличия «падучей» болезни у царевича Димитрия также находится под вопросом, ибо мы узнаём о ней лишь из «Следственного дела», мало заслуживающего доверия. «Как бы ни были просты женщины, окружавшие ребенка, но возможно ли предположить, чтоб они все были до такой степени глупы, чтобы после всего того, что царевич уже делал, давали ему играть с ножом? И неужели мать, которую он [якобы ранее] ранил (поколол), не приняла мер, чтоб у мальчика не было в руках ножа?» – задаётся вопросом видный историк Н.И.Костомаров, также ставящий под сомнение наличие эпилепсии у ребёнка. – «Допустим, однако, что несчастный больной царевич был предоставлен на попечение таких дур, каких только можно было, как будто нарочно, подобрать со всей Московской земли. Способ его самоубийства чересчур странен. Он играет в тычку с детьми, с ним делается припадок; судя по тому, как он кусал девочке руки, бросался на жильцов и постельниц и даже ранил мать свою, надобно было ожидать, что царевич ударит ножом кого-нибудь из игравших с ним детей, — нет, он сам себя хватил по горлу! [...] При подобном припадке могло скорее статься, что ребенок ранил бы себя ножом в бок, в ногу, в руку, но всего менее в горло, тем более что в те времена носили ожерелья в виде поясков, украшенные золотом, жемчугом и камнями; на царском сыне, конечно, было такое ожерелье, которое бы могло защитить его от прикосновений ножа, случайно коснувшегося горла».

Ну и, наконец, при вскрытии могилы царевича в 1606 году была обнаружена зажатая в руках царевича горсть орехов, которыми он играл в момент, когда его настиг нож убийцы, и трудно себе представить, чтобы можно было одновременно держать и орешки, играя ими, и «свайку», готовясь сделать точный бросок ею.

Таким образом, с высокой степенью вероятности можно утверждать, что смерть царевича Димитрия стала следствием именно убийства, а не «падучей».

2. Царевич Димитрий был рождён не то от шестого, не то от седьмого брака царя Иоанна Грозного, который, согласно канонам Церкви, уже не признавался законным, а, значит, он уже не мог претендовать на престол, и в убийстве ребёнка не было никакого смысла!

Известно, что прямой наследник престола – Федор Иоаннович, – отличался слабым здоровьем, и сам произвести наследника на свет не мог, поэтому Димитрий, при всей непростой ситуации с его рождением от невенчанного брака, оставался на тот момент единственным прямым наследником престола Рюриковичей! Косвенным подтверждением того, что царевич Димитрий рассматривался реальным претендентом на царствование, служит и известный истории факт, что Борис Годунов многократно пытался добиться признания ребёнка «незаконнорожденным», и даже повелел не молиться о нём в храмах, и не поминать его имя с царской фамилией за богослужением. Цель ясна – он хотел лишить царевича возможности наследовать престол в случае кончины царя, а, значит, на тот момент и сам Борис, и все вокруг понимали, что такой вариант более, чем реален, и царевич имеет все возможности со временем стать царём!..

3. Есть сведения, что царевич Димитрий унаследовал деспотичный характер своего отца – как же он может быть святым?!

Такие слухи распространялись Борисом Годуновым и его приспешниками, которым было выгодно всеми силами настроить народ против Димитрия, сделав последнего «нежелательным» кандидатом для наследования престола. За явным противоречием между этими наветами и реальной жизнью маленького царевича, которая была на виду у многих, указанные действия не принесли желаемого, и Борис решился устранить его физически.

4. Мог ли лже-Дмитрий I действительно быть настоящим царевичем Дмитрием?

«Человек, называвший себя царевичем Димитрием, так объяснял польским партнерам свое спасение: "Вместо меня в Угличе убили другого мальчика". Эта версия сохранилась в нескольких вариантах. Римскому папе Клименту VIII в год своего похода на Москву он писал: "Убегая от тирана и уходя от смерти, от которой еще в детстве избавил меня Господь Бог дивным своим промыслом, я сначала проживал в самом Московском государстве до известного времени между монахами".

А Марине Мнишек, на которой женился, расцвечивал свое приключение романтическими подробностями. Уже в пересказе самой Марины, сохранившемся в ее дневнике, этот вариант выглядит так: "Был при царевиче там же некий доктор, родом влах. Он, узнав об этой измене, предотвратил ее немедленно таким образом. Нашел ребенка, похожего на царевича, взял его в покои и велел ему всегда с царевичем разговаривать, и даже спать в одной постели. Когда тот ребенок засыпал, доктор, не говоря никому, перекладывал царевича на другую кровать. И так он все это с ними долгое время проделывал.

В результате, когда изменники вознамерились исполнить свой замысел и ворвались в покои, найдя там царевичеву спальню, они удушили другого ребенка, находившегося в постели, и тело унесли. После чего распространилось известие об убийстве царевича, и начался большой мятеж. Как только об этом стало известно, сразу послали за изменниками в погоню, несколько десятков их убили, и тело отняли.

Тем временем тот влах, видя, как нерадив был в своих делах Федор, старший брат, и то, что всею землею владел он, конюший. Борис решил, что хоть не теперь, однако когда-нибудь это дитя ожидает смерть от руки предателя. Взял он его тайно и уехал с ним к самому Ледовитому морю и там его скрывал, выдавая за обыкновенного ребенка, не объявляя ему ничего до своей смерти. Потом перед смертью советовал ребенку, чтобы тот не открывался никому, пока не достигнет совершеннолетия, и чтобы стал чернецом. Что по совету его царевич исполнил и жил в монастырях".

Оба рассказа – и краткий, для папы, и пространный, для Марины, – отличаются тем, что непосредственных свидетелей спасения царевича нет. “Был доктор-влах (то есть итальянец) да умер. Верьте мне на слово: я – подлинный царевич!”. При медленном распространении информации в 1604 году, когда "чудом спасшийся" Димитрий рассказывал эту, говоря профессиональным языком разведчиков, “легенду”, в нее можно было поверить. По крайней мере, в Украине и в Польше – за тысячи верст от Углича, где произошло убийство царевича. Но в архивах сохранился хорошо известный историкам следственный отчет по делу о скоропостижной смерти царевича Димитрия, проведенному по заказу Бориса Годунова. Вел следствие князь Василий Шуйский. На основании показаний многочисленных свидетелей известно, что Димитрий погиб не в спальне, а на улице – во дворе, где играл в ножик, швыряя его в землю. Это в один голос утверждали и дети, игравшие с царевичем, и его мамка, и мать царица Мария Нагая. По их словам, смерть приключилась днем, а не ночью. И не от удушения, а от ножа. Значит, предприимчивый молодой человек, выдававший себя в 1604 году за царевича, все-таки был лже-Дмитрием. Он слышал звон, да не знал, где он. Потому и был так скуп на подробности в официальном письме римскому папе. Тут было главное не сболтнуть лишнего. А любимой женщине можно было наврать хоть с три короба — наедине с девушкой, без свидетелей, чего только не наговоришь!» (Бузина О.А., «Ставленник запорожцев на московском престоле»).

Важные соображения в пользу самозванства лже-Дмитрия I приводит и немецкий ландскнехт Конрад Буссов. Неподалеку от Углича Буссов и немецкий купец Бернд Хопер разговорились с бывшим сторожем угличского дворца. Сторож сказал о лже-Дмитрии: «Он был разумным государем, но сыном Грозного не был, ибо тот действительно убит 17 лет тому назад. [...] Я видел его, лежащего мертвым на месте для игр».

Кроме того, если следовать букве «Следственного дела», то царевич Дмитрий страдал эпилепсией, а вот у лже-Дмитрия в течение длительного срока – то есть, по крайней мере, от его появления в Польше в 1601 году и до смерти в 1606 году, – никаких симптомов этой болезни не наблюдалось, хотя эпилепсию не удается излечивать и современной медицине! Безусловно, у страдающих этим заболеванием наблюдаются временные улучшения, но пять лет – это всё же слишком большой временной промежуток.

Таким образом, всё говорит о том, что лже-Дмитрий I был самозванцем, а не настоящим царевичем Димитрием.

5. У канонизации царевича Димитрия есть только один мотив – политический!

Возможно, при прославлении царевича Димитрия и вправду участвовали политические соображения, но они точно не были главными его «двигателями». Посылка за мощами Димитрия, торжественное причисление Димитрия к лику святых, начало поклонения его мощам в Архангельском соборе произошло 3 июня 1606 года, то есть уже после низвержения лже-Дмитрия I. К тому моменту Василий Шуйский был возведён на престол, и находился совсем не в том положении, чтобы «хвататься за соломинку», словно утопающий, а появление нового самозванца, – лже-Дмитрия II, – в тот момент ещё никто не мог предвидеть.

«Не правдоподобнее ли, не сообразнее ли как с обстоятельствами, так и с духом понятий того времени видеть в этом событии плод раскаяния Шуйского, которое как нельзя более должны были возбудить в нем минувшие события? Шуйский был человек незлого сердца. Летописец, сообщающий известие о его нечестном поведении во время следствия в Угличе, говорит, однако, что он плакал над телом зарезанного ребенка. […] <В> критические минуты благоразумный расчет самосохранения заставил его скрепя сердце потакать неправде. <Но> прошли годы. Шуйский видел одно за другим грозные, потрясающие события: они должны были показаться ему явлением Божеского мщения. По желанию Бориса, или, по крайней мере, в угоду ему совершилось злодеяние над невинным ребенком; Борис избавился от опасностей, которых ожидал от этого ребенка; Борис достиг престола. И что же? Прошло семь лет: не стало Бориса, а за ним страшным образом искоренился род его с лица земли. Московское государство попадает под власть неведомого бродяги: пусть все будут ослеплены, и искренно признают названого Димитрия настоящим; <но> Шуйский видел самолично труп зарезанного царевича; Шуйский не может впасть в самообольщение; Шуйский хорошо знает, что на престоле не Димитрий; мало этого: Шуйский видит, что этот названый Димитрий – орудие чужеземных козней, угрожающих православной вере в Русской земле.

Рановременно попытавшись выступить против всеобщего увлечения, Шуйский попадает на плаху; в эту-то минуту должно было в его сердце кипеть сильнейшее раскаяние пред Богом, которому он готовился дать отчет за преступные дни, проведенные в Угличе, когда он ради земной жизни потакал неправде. Но плаха миновала его. Не названому Димитрию (которого он никогда не может признать тем, чем признавали другие) Шуйский приписывает свое спасение, а Богу и, быть может, заступничеству того настоящего Димитрия, которого он так бессовестно оклеветал в угоду его врагам. С тех пор мысль уничтожить дерзнувшего носить имя Димитрия делается его священным обетом. Ему удается. Средства, употребленные им, нам теперь кажутся возмутительными; он сам по духу времени не считал их такими. Нет более ложного Димитрия. Сам Шуйский на престоле. Что могло быть естественнее, если этот человек счел первым долгом благодарности высшей силе, не только избавившей его от позорной плахи, но вознесшей на царский престол, восстановить память невинно замученного и очерненного отрока, загладить свой прежний грех против него и поклониться ему со всею Русскою землею? Что могло быть естественнее, если после всего, что совершилось пред глазами Шуйского, по его понятиям, как Божия кара за убийство царственного отрока, он искренно уверовал в его святость; что, наконец, естественнее, если Шуйский в прославлении Димитрия видел тогда залог счастья для своего начинавшегося царствования, оказавшегося до такой степени плачевным?» (Н.И. Костомаров, «О следственном деле по поводу убиения царевича Димитрия»).

Хотя в приведённых выше размышлениях есть довольно большая доля условностей и допущений, необходимо признать, что прославление царевича Димитрия по политическим мотивам всё же крайне маловероятно...

6. В чём же может заключаться святость восьмилетнего ребёнка? Только в фактах его мученической кончины и принадлежности к царскому роду?!

Отнюдь! Церковь, хотя и величает порой царевича Димитрия в своих молитвенных песнопениях «страстотерпцем», прославила его вовсе не в лике «мучеников», а в лике «благоверных», то есть чтит его не за страдальческую смерть, а... за праведную жизнь. Да-да, за эту маленькую жизнь длиной всего восемь с половиной лет!

«Прежде небесного венца во образе отроча свято процвете премудростию разума, от глубокихъ вещей украшенъ, исчадию достойно должный хранитель явился сынъ царевъ», – так пишет о нём Герман Тулупов в своей «Минее» (цитируется по публикации в «Русской Исторической библиотеке», том 13 [Санкт-Петербург, 1892 г.] – прим. автора). В других источниках можно отыскать информацию о том, что маленький Димитрий ежедневно бывал на литургии в Спасо-Преображенской церкви в Угличе, где если не причащался за обедней, то обязательно вкушал от служебной Богородичной просфоры, которую ему выносил служащий в тот день священник, и лишь после этого приступал к пище, причём принимал её всего один раз в день (cм.: А. Бычков «Повесть об убиении царевича князя Димитрия», «Чтения в императорском обществе истории и древностей российских», 1864 г., книга IV, октябрь-декабрь, отдел V – прим. автора). А ещё царевич всегда носил с собой кошелёк с копеечками, которые щедро раздавал нищим (см.: Митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир (Иким), «Слово в день памяти святого благоверного царевича Димитрия Угличского» – прим. автора). А ещё... А ещё...

Богобоязненность, доброта, кротость, милосердие – нет ничего удивительного в том, что современники видели в Димитрии Иоанновиче небесного Ангела, сошедшего на землю! Трагическая же кончина, обретение мощей нетленными, и благодатная помощь, которую даже до прославления святого во множестве получали притекающие ко его гробу с верой и молитвой люди, довершили и без того прочно утвердившийся образ.

7. Существуют ли достоверные портреты царевича Димитрия?

Согласно компетентному мнению профессора Московского гуманитарного университета, доктора исторических наук Сергея Викторовича Алексеева, историкам о прижизненных изображениях царевича Димитрия ничего не известно: «Портретной традиции в Московском государстве того времени не было, среди ктиторов храмов последняя семья царя не изображалась, а официальное летописание как раз тогда, после Лицевого свода, не велось, [а потому] и книжных миниатюр такой тематики, соответственно, тоже нет».

Мнение С.В.Алексеева полностью разделяет и заведующий экспозиционным отделом Угличского государственного историко-архитектурного и художественного музея В.И.Ерохин: «Искусства портрета на Руси в этот период не было. В нашем музее большое собрание изображений царевича: это иконы XVII – XVIII вв. (более 20 ед. хр.), где царевич изображён один и в сонме местных святых. Это также иконы-портреты (парсуны) XVIII – XIХ вв., выполненные на холсте масляными красками. Часть их написана по графическим образцам малороссийского художника второй половины XVIII в. Мартына Нехорошевского, другие – в академической манере и неорусском стиле. Естественно, что говорить о портретной, достоверной передаче облика царевича здесь не приходится…». Различаются даже свидетельства о цвете волос царевича: если в письме-акте о вскрытии мощей в Угличе 28 мая 1606 г. отмечается, что «волос его злачен», или, как в упомянуто в Царской Грамоте (см. сборник «Актов, собранных в библиотеках и архивах Российской Империи», том II) «на главе власы […] чермны», то есть «рыжи», то в некоторых письменных источниках, как указывает В.И. Ерохин, говорится уже о «смуглости» мальчика.

Можно было бы допустить, что первые образы царевича писались теми, кто мог видеть его лично, или по их воле, но, к сожалению, самое древнее из известных таких изображений – образ, вышитый на плащанице, изготовленной к переносу мощей Димитрия Иоанновича в 1606 году по указанию царя Василия IV Ивановича Шуйского, – даже до 1812 года многократно реставрировалась и существенно переделывалась, вряд ли сохранив своё первоначальное изображение. После же взятия французской армией Москвы, когда даже мощи святого были спасены лишь чудом (и стараниями священника Вознесенского женского монастыря Иоанна Вениаминова), говорить о сохранности и достоверности дошедшего до нынешних времён образа практически не приходится...

По мнению В.И.Ерохина, «представляется, что наиболее точно передаёт облик царевича серебряная крышка раки в Архангельском соборе, [которая] хранится в Оружейной палате Московского кремля: в чеканном изображении заметен тонкий, с горбинкой, “палеологовский” нос», однако необходимо отметить, что данное изображение относится уже к иконографическим, и при его создании преследовалась уже не столько задача достижения портретного сходства, сколько соответствия иконописным канонам: «подобием млад отрок; в венце царском и багрянице, руки молебныя», «в порфире», и т.д. То же относится и к другим иконописным изображениям, созданным в ещё более поздний период.

Относительно же «Большой государевой книги», в которой также содержится образ царевича Димитрия, то требуется заметить, что потрет для неё создавался спустя аж 81 год спустя смерти ребёнка, и вряд ли его можно считать исторически достоверным, даже несмотря на то, что «Царский титулярник» действительно был едва ли ни первой книгой, где образы русских правителей оказались представлены не в виде парсунных иконописных изображений, а выполнены в «реалистической» технике.

Дмитрий Булычев
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.


Понравилась статья? Поделитесь ссылкой с друзьями!